Что такое добро и зло? Психология морали и этики.

добро и зло

К психологии нравственности:
этика злых и этика добрых. 

1. Психологические начала и типы моральности. 

Существуют в человеческой психике, что важно понять, не одно, а два различных начала моральности.

 

Это – 1) коллективный (стадный) инстинкт, и 2) жалость, сострадательность, а если брать собственно человека – способность сочувствия вообще. Эти два начала и соответствующих им типа моральности в нас не только не идентичны, но и не выводятся одно из другого и не ведут к одному и тому же.

Я подчеркиваю это – хотя многие, не задумываясь, сказали бы, что так называемый альтруизм должен быть одного и того же свойства как в готовности индивида поступаться своими частными интересами в пользу нужд своего социума, так и в его готовности терпеть и трудиться ради нужд ближнего (другого человека). В отдельных делах той и другой готовностей действительно должно быть много общего. Но и психологически, на уровне импульсов, и в самих их идеалах они скорее разнонаправлены: стадность объединяет своих против всех, тогда как способность сочувствия, в развитом человеке, распространяется на каждого, на всех.

(Что до категории альтруизма, то она приложима к коллективизму и эмпатии чисто формально, и я бы предпочел отказаться от нее вовсе: «альтруизм» внутриплеменной есть другая сторона межплеменной войны, а «альтруизм» межличностный не стоило бы так называть потому, что интересы других должны быть естественно представлены в собственных интересах каждого, это только справедливо.)

В свойстве стадности человек, «животное общественное», не отличается от большинства животных. И именно стадный инстинкт, который применительно к человеку предпочитают называть социальным, общественным или коллективным, порождает собственно нравственность (во всех языках производное от «нравы») – рефлекторную подчиненность индивида сложившимся «нравам», общим привычкам поведения, позволяющую общежитию индивидов как-то выживать и функционировать.

Эта нравственность представляет собой в индивидах совершенно то же самое, что столь презираемый конформизм: нравы ведь бывают, как слишком хорошо известно, разного качества, они вообще не столько имеют в виду добро, сколько регламентируют и добро и зло в нас, как даже и то, что вообще не относится к этическому – наши эстетические вкусы (мода).

То есть их непосредственная миссия – унифицировать, стандартизировать души (ради облегчения задачи общежития), а отнюдь не делать их добрее. Что стадный инстинкт есть вообще злой, жестокий инстинкт, вряд ли нужно доказывать; феномен войны (в самую первую очередь), как и феномены сакрализации власти и успеха, презрения к слабости и т.п. это выражают наглядно. Соответственно, отнюдь не исключает зла, а лишь канализирует его, и даже бывает движима им зиждущаяся на этом инстинкте нравственность.

С другой стороны, рефлекторная сострадательность (возможно, производное родственных инстинктов, в животном как минимум материнского инстинкта) вырастает в человеке, существе разумном, до человечности, сострадательности понимающей, и отсюда до сочувствия ближнему вообще, до доброты, до способности так называемой эмпатии. «Эмпатия» – думаю, что не ошибаюсь – это и есть то, что Христос имел в виду под «любовью к ближнему», «агапе»; имея же эту любовь, никакой необходимости в «детоводительстве» нравственности человек уже не имеет. «Возлюби и делай что хочешь», прилагая, конечно, рассудок.

И обосновывать «эмпатию» уже никак не нужно, как не нужно обосновывать для нас того, в чем мы заинтересованы сами. Добрые люди (имеющие такую «любовь») в нравственности с ее кодексами не нуждаются, тем более они не нуждаются в теоретических обоснованиях нравственности. И правила нравственности и причины им подчиняться составляют, по существу, проблемы исключительно людей злых.

Нравственность-конформизм доброту в общем презирает, расценивает ее в лучшем случае как простительную или жалкую (или, что для нее синонимично, смешную), но все-таки вредную, размывающую ее устои слабость. Сама же доброта бывает постоянно шокирована в нравственности ее эмоциональной слепотой и вытекающей отсюда жестокостью, приверженностью общему правилу-алгоритму при принципиальном безразличии к «плоду доброму», а то и прямой свирепостью (наказаний, например). Доброте все кажется, что, если бездушной в человеке оказывается сама его нравственность, что если сами божьи заповеди можно употреблять в наихудшее зло – насилие и жестокость – то будущего у человечества может не оказаться…

Различие и конфликт этих двух типов моральности я раскрыл, в меру своего разумения, в специальном эссе («Нравственность и человечность»). А настоящее эссе можно рассматривать как его продолжение. Там говорилось больше о проявлениях самой нравственности и самой человечности, здесь – именно об их «этиках», то есть проектах самоосмысления того и другого. Понятно, что «этика злых» раскрывает в себе и осмысляет собственно «нравственное» начало, «этика добрых» – начало человечности.


2. Что такое «злой» человек?

Поскольку здесь утверждается, что нравственность в своем прямом «этимологическом» смысле – это нравственность «злых», дать психологическую характеристику «злого человека» как субъекта нравственности будет нелишне.

Итак, злой – это эгоцентричный и жестокий.

Можно было бы, кажется, обойтись одним «жестокий», но в нашем контексте – поскольку мы имеем в виду нравственность все-таки архаичную – важен еще дикарский менталитет, – или упомянутое свойство эгоцентризма.

Что же такое, подробнее, «эгоцентричный», и что – «жестокий»? И как они соотносятся?

«Эгоцентричный» – это, именно, сохранивший психические свойства дикаря; это психический примитив, что обязательно значит – «солипсист»: человек, воспринимающий мир хоть логически и абсурдно, но психически упрощенно, менее «энергозатратно», так, как мы все воспринимаем его во сне. Именно, солипсист (эгоцентрик) ощущает все наполняющее и населяющее этот мир лишь в качестве своего окружения, важного тем лишь, полезно и приятно ему оно ему лично или чем-то мешает или докучает, но ни в коей мере не важного само по себе. Центр мира и единственное самоценное, реально для эгоцентрика существующее бытие в нем – он сам, прочее, по существу – фантомы, приятные или неприятные впечатления.

Ни о какой справедливости в отношениях между Я и Ты, Я и Он, Я и Они тут говорить не приходится (если Ты, Он, Они не сумеют постоять за себя сами и если не называть этот вынужденный учет реакций «фантомов», партнеров по общежитию, «справедливостью»). Все это не исключает, однако, того, что к какому-то из окружающих «фантомов» эгоцентрик почувствует симпатию и будет проявляться в отношении к нему более или менее сходно с тем, как вообще проявляется по отношению к другому существу психически полноценный человек; но разница все-таки неизгладима и время от времени дает себя знать, иногда – чудовищно.

Например, если любимое существо оказывается почему-либо недоступным для присвоения (например не отвечает любовью) или теряет свои приятные качества, его можно даже и убить (или хотеть убить), или, скажем, забыть о его существовании так, как именно забывают сон, и что так же будет, возможно, означать его гибель…

Что до «жестокий» – то это, понятно – нечувствительный к чужим страданиям. Это может быть просто равнодушие, генетический недостаток способности реагировать на чужое состояние, мучиться из-за чужой боли (ведь генетически-то такая способность вкладывается природой и в животное, от материнского инстинкта начиная); равнодушие – уже жестокость, основа жестокости.


Во всяком случае, чужое страдание не остановит равнодушного ни в каком предприятии, которое потребует кому-то эти страдания причинить. – Жестокость может быть и «взбесившимся» равнодушием – когда чужое страдание могут представить и ощутить, но не как свое страдание, а только как сравнительно острое впечатление (именно по эгоцентристски), и сделать себе из него забаву. Это жестокость в собственном смысле. Увы, человек в этом своем ужасном свойстве не уступает животным и даже кажется превосходит их – ибо для него забавой бывает не только охота (на особей другого вида, то есть на животных), но и публичные казни и пр. …

Таким образом, понятие «эгоцентричный» не вполне тождественно понятию «жестокий» (как не тождественно даже и понятию «эгоистичный», ибо эгоист – тот, кто не умеет ничем жертвовать ближнему, даже любимому, а эгоцентрик, покуда ближний любим, может и жертвовать своей любви, так, как жертвуют прихотям). Эгоцентризм сам по себе еще как будто не предполагает желания зла, удовольствия от зла.

Однако не случайно, скажем, понятие «дикость» значит одновременно и «психический примитив» (именно эгоцентризм), и «крайняя жестокость»: эгоцентризм чреват жестокостью и бывает характерно жесток (как он бывает неразличим от эгоизма), даже если сам эгоцентрик и не жесток по натуре. Эгоцентрик бывает жесток и в силу неспособности чувствовать чужое бытие как свое, этой своей умственно-сердечной слепоты, и в силу свойства жестокости (сцен жестокости) разгонять скуку, доставлять острые впечатления, которых у эгоцентрика обычно дефицит…

Эгоцентризм – глупость, неспособность к объективной картине мира (в которой мое Я не одно и не центрально в мире), и подпитывается глупостью, неспособностью представить себя на месте другого. Злой человек, по сути – дурак; дикарь – как бы ни был смышлен – «злой дурак».

И нравственность имеет в виду обуздать дикаря в нас, глупого (хотя может и хитрого) злого человека, эгоцентрика, с его естественной наивной жестокостью, и собственно жестокого эгоцентрика.

В то время как человечность – это попросту отсутствие дикаря в нас, умственная и эмоциональная полноценность…

3. «Основной вопрос этики»

Теперь: как, психологически, ставится основной вопрос этики?

Будучи существом если не всегда и не в полной мере «разумным», то по меньшей мере способным к умственным операциям, каждый человек, и дикарь тоже, видит элементарное: этика, хотя бы в виде некоторых общих правил общежития, необходима для существования этого общежития, а следовательно и его членов, а следовательно и его самого. Видит он и то, что, конечно, общежитие вынуждено себя защищать, то есть за явное нарушение индивидом сложившихся в нем правил последуют осуждение и какие-то связанные с ним санкции, даже если непосредственная жертва этого нарушения сама за себя не сумеет отомстить; так что есть смысл эту этику как-то учитывать.

– Однако столь же очевидно и другое: в случае если от мести жертвы и от общественного мнения с его санкциями окажется возможным себя как-то застраховать, то «умному» индивиду бывает выгоднее все-таки нарушать эти правила, чем соблюдать их, причем тем выгоднее, чем полнее будут соблюдать правила другие члены общежития. Это – очевидность, доступная даже идиоту. Против того, чтобы все другие были связаны какими-то моральными правилами, никто и никогда, конечно, не имел ничего против; иное дело я сам, со своими сродниками и напарниками. Спрашивается, чего ради – и вот этот психологически основной вопрос этики – чего ради я сам стану считаться с другими людьми, если мне самому это не нужно?..

Для людей эгоцентричных и жестоких, смею думать, этот вопрос звучит именно так. Наверное, с этим никто не будет и спорить. Удивляет другое: именно на этот вопрос – вопрос психического примитива, именно идиота, абсолютного эгоцентрика, причем эгоцентрика с дурными наклонностями (злого) – и пытаются отвечать все многочисленные теории этой теоретической науки, «науки этики»…

(Поэтому в дальнейшем слово «злой» может иметь смысл и «как будто злой»; вряд ли, конечно, науку этики разрабатывают одни только злые или бесчувственные люди. Но что авторы большинства ее теорий – «как будто злые или бесчувственные», – это любопытный, удивительный, но очевидный факт.)

…Тут часто возражают в том смысле, что этика – для всех, а не только для добрых, а следовательно, должна иметь в виду даже и «злого дурака»: «мы-то с вами, может быть, и не обидим ближнего из корысти, а вот такой-то обидит, и этика есть то, что сумеет обуздать такого-то»… Также и Кант учит: поступай не так, как лучше ввиду добра в данной ситуации, а так, чтобы «максима твоего поступка одновременна могла стать всеобщей максимой», максимой для всех. То есть так же для тех, кто о добром плоде поступка задумываться и тревожиться не способен… Чтобы ее мог исполнить в том числе и «злой дурак»…

Мой ответ в следующем. Так рассуждают те, кто осознанно или подспудно (еще глубже) не верит, что этика может представлять собою какое-то их собственное личное дело: кто не добр. Потому для них и существует «основной вопрос этики» в предложенной здесь форме. – Пусть Кант твердит о «нравственном долге во мне», но если бы он действительно был способен слушать себя, отыскивая оптимум добра в той конкретной ситуации, в которой сам оказывался бы, какое бы дело было ему до «всеобщего закона»? Разве бывают одинаковые ситуации, для каковых только и годен был бы «всеобщий закон»? Разве, видя, какой поступок составит в той уникальной ситуации реальное добро, он мог бы предпочесть ему какую-то формальную правильность?..

Нет, этика с самого начала для душ этого типа – то, чего «во мне» не ощущается или чего «во мне» слушать не желают. Понятна этика как политика, дело общественное: далекие от разумности людские массы нуждаются в руководстве, и там, где эту задачу не решает власть непосредственно (авторитаризм), должны вступить в силу незыблемые и определенные общие правила (нормативизм). Фарисей исторический получил эти нормы на скрижалях каменных, фарисей «совершеннолетний», каков Кант, реконструирует их себе сам – но ни тот, ни другой не слышат или стараются не слышать сердца.


И если голос подлинной этики, совести, выводит человека из состояния первобытного эгоцентризма к осознанию самоценного бытия других существ, пробуждает его к достойной человека разумности, то задача политики – связать всех общими «нравственными скрепами», может, по необходимости, и дурачить, морочить дикие головы…

Но ведь это последнее – чувствует добрый человек – не искомое совести, этой самой чистой и самой личной ценности в нас! и не всегда же так будет!..

А злой все стремится обосновать тайну этики: «зачем она мне… мне…»

4. Злое обоснование и доброе обоснование.
«Дескриптивное и прескриптивное»

Итак, пункт первый: что такое этика для злого? Как можно ее обосновать для себя, и как злой ее обосновывает?

Лучше всего было бы обнаружить ее, как какой-то физический факт, который сам вынудил бы с собою считаться. Даже младенец, естественный эгоцентрик, после одной-двух проб не станет прикасаться к включенному утюгу и поймет соответствующий мамин запрет, – вот хорошо бы, если бы и этические запреты (а для злого человека этика в основном представляет собою запреты, стеснение его свободы, потому что его собственная воля на доброе не направлена) – если бы и этические узда и намордник, сразу невидимые, как жар в утюге, столь же явно давали себя почувствовать! Но этого, увы (а для кого-то и к счастью), не происходит.

«От того, что есть, – открывают и переоткрывают «злые» философы соответствующую этой псевдопроблеме псевдоистину, – нельзя перейти к тому, что должно быть (или «от дескриптивного – к прескриптивному», или еще, говоря русскими словами, «от описательных суждений к предписывающим»)». То есть, хотят сказать этим, нравственности, которая ведь со «злой» точки зрения именно предписывает, принуждает, в качестве чего-то объективного не существует. Нет ее в природе, в которой есть только то, что есть! Можешь добиться своего за счет чужого – будь уверен, что небеса от того не обрушатся.

Как заметил еще Марк Твен, плохие мальчики, ворующие яблоки с чужих деревьев, падают с них и ломают руки только в книжках для воскресных школ, а в жизни остаются с полными пазухами яблок; также и плохими девочками быть по опыту много лучше, чем хорошими. Тебя могут, конечно, застукать за твоими проделками и наказать, но почему будут наказывать? – потому, что тоже – добиваются своего, и завидуют, может быть, твоей смелости взять то, чего сами они взять побоялись… потому что всякое «моральное негодование» – всего лишь «рессентимент» трусливых и глупых (догадка Ницше)…

Отсюда, месть трусливых завистников за свою «нравственность» может вызвать только презрение – если, конечно, ум поможет тебе ее избежать. Так злой эгоцентрик получает, в свете этой мудрости, полную внутреннюю свободу от нравственности, тем более что объективность для него вообще сомнительна, а в себе самом он добрых импульсов не обнаруживает.

…И притом, это и «ежу понятно», без нравственности обществу никак нельзя. А без общества, и причем нравственного, и мне никак нельзя. Нравственность нужна и ее нет. Что же делать?

Здесь два решения. Одно в общем уже затрагивалось: можно так и расценить нравственность – как полезную для общежития иллюзию, которой морочат массы, причем не забывать о существе дела и тем легче ловить рыбку в этой «нравственной» мутной воде, стараясь лишь не испортить ее окончательно; это решение циническое. Ни один циник, конечно, не против того, чтобы окружающие были столь тупы и трусливы, чтобы принимать для себя лично законы нравственности обязательными.

Больше того: прямое дело умных циников и крепить, и созидать общественную мораль, доставлять обществу его «идеалы» (не коммунистические, например, так православные, это могут делать одни и те же люди); это оплачиваемая работа наставников, – священников или политиков. Нравственные обязанности естественно убывают по мере приближения к вершине власти (этого не надо лишь афишировать), ибо власть – и есть то, что обязывает нравственностью и поддерживает иллюзию. Это нравственность-политика, а в политике искренности не место. Если нравственности как чего-то объективного не существует, то и такое решение вправе считаться «нравственным».

Другое же решение, наоборот, «божественно» искренне. Без нравственности всем вместе не обойтись, и чтобы я принял ее и как свое собственное личное обязательство, перешел от общей необходимости к необходимости моей личной, мне нужен – “leap of faith”, «прыжок веры»! Логика тут бессильна, а скорее и вредна! Нужно сверхчеловеческое вмешательство, прямо в мою душу, нужна высшая сверхъестественная, всевидящая и злая (карающая) сила!

Меньшему злой человек не поверит и меньшему не подчинится. Одним словом, нужна вера. Обоснование злой этики, если она хочет быть искренней – иррационально. Разумное, как в том убежден злой дурак – это то в моих делах, что полезно мне самому, – то же, что в моих делах полезно другим, есть либо неразумие, «святая простота» глупости, либо «внеразумие», святая иррациональность.

Таковы решения злых.


Пункт второй – этика добрых. Здесь все прямо наоборот.

Для психически (умственно и эмоционально) развитого человека проблемы этики вообще не в ее обосновании, они – в ее применениях на практике, в конкретных ситуациях.

Что, все-таки, до ее «начала», то эта этика обнаруживается как неоспоримый, «данный в ощущениях» объективный факт. Она не искомое, а данное (хотя и требующее развития). «Эмпатию» находит в себе каждый, поскольку – человек. Так, жалость (боль за другого, живейшее проявление эмпатии) есть совершенно реальное чувство, и в «этически одаренных» людях это чувство достигает крайней остроты, стóящее для них и собственной боли.

В общем, эта способность вложена в людей природой (в кого больше, в кого меньше), и развивается в нас по мере нашего естественного душевного развития, то есть закономерного расставания с исходным первобытным и младенческим эгоцентризмом. Удивительно, что ее проявляют иногда и такие малолетние дети, которые с эгоцентризмом еще не могли вполне расстаться; это подтверждает сказанное, что жалость укоренена в человеческом естестве, и что жестокость и эгоизм – отнюдь не законы нашей душевной природы, по крайней мере не единственные ее законы (как в том наивно уверены «злые» этики)…

И именно от того, что есть, и можно перейти к тому, что должно быть – от «дескриптивного» к «прескриптивному», описательного к предписательному. Это – те же причина и следствие; чтобы увидеть, что должно быть, нужно понять то, что есть. Нужно уметь поставить себя на место другого. Когда вам больно от чужих страданий, а и чужие страдания и ваша душевная боль от них объективны, это то что есть, – это и определяет то, что вы должны в связи с этим что-то предпринимать. Даже больше того: жалость, сама по себе, хотела бы сделать все, до «последней рубашки» и далее, так что задачей этики является скорее определить то, чего вы делать все-таки не должны…

Короче, вопрос, что именно следует предпринять в конкретной ситуации – вопрос уже не столько этики, сколько рассудочной способности, которая взвесит, что конкретно вы можете сделать, что будет полезно сделать, и что будет сделать справедливо (то есть не причиняя ни другим, ни себе страданий больших, чем испытывает несчастный, или излишних, ни к чему не ведущих).

Как видим, этика добрых разумна – она отражает способность к истине, способность к объективной картине мира, в которой, в отличие от картины мира эгоцентрической, субъект этики в мире не один, и самоценен для него каждый. Во всяком своем шаге этика добрых опирается на разум; по выражению Дж. Флетчера, справедливость есть «доброта распределяемая» – «сердце, пользующееся головой».

Когда вам больно от чужих страданий, это самое, повторю, и значит, что вы хотите помочь. Сострадать и желать помочь – одно и то же: таким образом, этика – в наших собственных желаниях (стилистически вернее было бы сказать «в собственных интересах», но слово «интересы» почему-то стало синонимом «материальной корысти»). А раз так, ни о каком «прыжке веры», которую якобы мы должны сделать к нашей моральности, говорить не приходится!..

Если вы прикоснулись к горячему утюгу, вы должны отдернуть руку и одновременно хотите это сделать, ни убеждать вас в этом, ни тем более ссылаться на божественные или другие императивы не нужно. Ваша реакция естественна, как закон природы. Если хотите есть – никакого «прыжка веры» к бутерброду, это просто следствие из причины.

Если видите чужую боль – вы думаете, можете ли помочь, и это тоже «прескриптивное», прямо вытекающее из «дескриптивного»! – «Прыжок веры» или тонкая аргументация каких-нибудь «разумных эгоистов» были бы кстати, если бы вы страдали (в случае утюга) кожной нечувствительностью, или (в случае бутерброда) расстройством пищеварения. Вот именно так и нужны – «прыжки веры» или софистика плоских рационалистов – людям злым, страдающим недостатком психической отзывчивости. Но это уж вопрос, именно, скорее медицинский или психиатрический – чем этический. Эгоцентризм ведь это психическая недоразвитость…

…Вообще-то, могут сказать метафизики, «прыжок веры» нужен и для того, чтобы поверить в объективное существование мира вне моего Я. Как отличить сон от реальности?.. Но объективный реальный мир, на определенной ступени развития разума в нас, все-таки представляется настолько более вероятным, чем солипсистский мир миражей, что о том «прыжке» давно забыто, теперь труднее «прыгнуть» в обратную сторону и поверить в солипсизм, в Беркли… Продолжает практически верить в солипсизм, как будто, лишь общепринятая «злая» этика. Это вполне соответствует тому слишком известному феномену, что развитие нравственное в человечестве разительно отстает от его научного и технического развития…


Итак этика добрых – способность к объективности, моральная объективность, одно из прямых применений человеческой разумности. И «золотое правило» («поступай с другим так, как хочешь, чтобы с тобой поступали») – для доброго человека не нуждающееся в доказательствах, как самоочевидное – ведь это та самая гениальная простота рационализма…

Александр Круглов (Абелев)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *